Виктор Махаев

ВРЕМЯ И МЕСТО ЕВГЕНИЯ КАНАЕВА

В Музее имени Эрьзи в декабре 2025 г. прошла выставка Евгения Канаева – известного казанского фотохудожника, члена Союза фотохудожников России и Союза журналистов России, заслуженного работника культуры Республики Татарстан. Его жизнь и творчество связаны с Волгой, ее природой, городами и селами, обитателями.

Евгений Канаев родился в 1955 году. В 1974 году окончил Зеленодольский судостроительный техникум, где увлекся фотографией. Работал на судостроительном заводе, поступил в Йошкар-Олинский политехнический институт. С 1983 года, после завершения учебы он работал на производстве, одновременно занимаясь фотографией в студии ДК имени Горького города Зеленодольска. С 1991 года Евгений Канаев работает корреспондентом казанской газеты «Татарстан яшьлере». Он печатается в журналах «Советское фото», «Рабоче-крестьянский корреспондент», местных газетах и журналах, работает фотографом пресс-центра ОАО Татэнерго. Мастер репортажной жанровой и пейзажной фотографии, он также занимается социальной съемкой и рекламой. Фотограф участвовал в 150 выставках, экспозиция в Саранске – его 30 персональная выставка. Работы мастера хранятся в частных собраниях в России, Германии, Австралии, США. В 2006 году вышел альбом Евгения Канаева «Непридуманные истории». Он является призером Московского международного конкурса профессиональной фотографии «Интерфото-96», обладателем гран-при фотоконкурса «Юмор-фото России» (1998), серебряным призером Международного фотофестиваля «Волжское биеннале» (2004).

Стиль Евгения Канаева сложился в 80-е годы. Как и многие фотохудожники тех лет, он отмежевался от пафосной постановочной съемки, от официальной фотографии, которая требовалась для пропаганды советского образа жизни. Его привлекла непарадная жизнь обыкновенных людей в реальной жизненной среде, со всеми ее несуразностями и нелепостями. Но его персонажи – люди неунывающие и жизнерадостные, все кадры сняты как бы изнутри, близко к людям. Его лирические образы окрашены теплым юмором. Даже в снимках 90-х годов, когда в провинции жилось несладко, нравы были очень жесткие и конфликты между людьми обострились до предела, нет и следа ненависти.

Перед нами лирические или юмористические сценки непростой повседневной жизни самых обыкновенных людей. Жизнь с тех пор кардинально изменилась, неизменно одно: провинция органично связана с природным ландшафтом – его протяженностью, фактурой, состоянием. Природа – река, холмы, деревья – это не просто фон для жизни людей, это стихия, которая управляет жизнью – как повседневностью, так и бытием.

Фотографии Евгения Канаева создают эффект присутствия, когда зритель оказывается внутри снимка. Оказавшись там, мы не видим ничего героического и возвышенного – в эпоху застоя такие кадры в газетах не публиковались. Потому что изображенные здесь люди признают только одну власть – власть жизни, текущей как река. Незамысловатый быт, обшарпанные строения, заброшенность захолустья, всеобщая расхлябанность, животные и люди, которых фотограф застал врасплох лишь первое впечатление от этих картин. Искренность и эмоциональность снимков таковы, что зрителю передаются любовь, ирония, грусть, недоумение – но без слащавой сентиментальности. Автор поясняет, почему он не сторонний наблюдатель: «Невозможно снимать людей и смотреть на них свысока, отстраненно, без любви. Поэтому каждый человек, который попадает в объектив, становится мне дорог».

В кадре все находится в движении, постоянной динамике. Уморительные гримасы стариков и детей, домашних и дворовых животных, сельской скотины. Казалось бы, фотограф фиксирует случайные сближения тел в пространстве, в одних кадрах это полет, прыжок, столкновение, в других заторможенность, оцепенение, сон. Но все, что фотограф запечатлел – это чистая правда о людях и времени. Не приукрашенная для советской доски почета и не утрированная всеобщей неприязнью «лихих лет». Это «прямая» фотография, которая делается одним кадром, без кадрирования, ретуши и монтажа. Подделать ее нельзя.

– Евгений, я хочу начать с того момента, когда вы впервые взяли в руки фотоаппарат. А детстве вы в рисовали? У вас были практические навыки художника? Или вы считаете, что для фотографа главное видеть, а фотокамера сама все «нарисует»?

– В детстве мой путь из дома на учебу пролегал мимо художественной школы. Она располагалась в новом здании с большими окнами. Я всегда в них заглядывал, завидуя тем, кто там учится. Мне казалось, что это какие-то особенные люди. Что мне, обыкновенному мальчишке с окраи-
ны, искусство недоступно. Да, мечта стать художником у меня была. Но не срослось. Когда мне исполнилось 16 лет, мама купила мне фотоаппарат. Основы фотографии я постигал очень медленно...

– Вы долгое время занимались в фотостудии. В советское время многие творческие люди, как дети, так и взрослые, занимались в кружках и студиях многочисленных Дворцов культуры. Они были в каждом городской районе, в каждом селе, а ДК стали величайшим культурным достижением советской власти. Расскажите о фотостудии в ДК имени Горького в городе Зеленодольске.

– Руководителем нашей студии был Александр Георгиевич Семенов, замечательный человек, по профессии инженер-конструктор, его уже нет с нами. Фотолюбителем его не назовешь, он был настоящий мастер. В детстве я часто бывал на его выставках, мне казалось, что фотография – это именно то, чем
стоит в жизни заниматься. Все, что делали ребята в студии, было так здорово, что поначалу я даже боялся туда прийти. Я ведь человек застенчивый и себя недооценивал. После окончания института я работал инженером. И как-то жена мне сказала: хватит тебе мучиться, иди в студию! Больше десяти лет прошло с того момента, как мне подарили фотоаппарат. Все это время я сам по себе «бултыхался», не мог найти свой путь в фотографии. Потому что вокруг тебя безбрежное море интересного. И все можно снимать. Когда я в студии показал свои фотографии, мне сказали: да ты уж готовый фотограф.

– Какие сюжеты выбирали студийцы?

– Ежегодно в студии делались отчетные выставки. У каждого был свой сюжет, например, натюрморт. И я тоже пытался дома составить натюрморт, мудрил со стеклом, а потом все это мне надоело. Я пошел на Волгу и снял разрушенные лодки. Конечно, снимки были слабоваты, я сейчас бы их никому не показал. Но для первого раза получилось нормально.

– А какая судьба была у студийцев? Фотография стала для кого-то профессией, или осталась хобби?

– Мы все были взрослые, имели профессии – инженеры, конструкторы, рабочие. Только один студиец работал профессиональным фотографом. Для остальных фотография оставалась увлечением. У нас и мысли не было продавать фотографии. Мы были так воспитаны, что боялись заикнуться о деньгах. Когда через несколько лет одна девушка спросила, можно ли купить у меня фотографию, я так обрадовался, что фотографию ей просто подарил. А сейчас первая мысль у фотографа: как продать снимок?

– В 1970-е годы во многих крупных городах сложились региональные школы фотографии. У каждой школы был свой объект съемки. Так, в заводских городах главной была индустриальная тематика, в древних городах любили снимать старину. А в Казани главный объект – Волга и все, что находится на ее берегах. Сегодня Зеленодольск входит в городской округ Казань. Но полвека назад Зеленодольск был самостоятельным городом с крупной железнодорожной станцией и промзоной. Вы считаете, что в Зеленодольске была своя фотографическая школа?

– Я в то время про казанскую школу ничего не знал, не видел ни одной их выставки. А в Зеленодольске такая студия была, нашу школу я бы назвал романтической. Александр Семенов ни от кого не требовал снимать так же, как он. Он поддерживал индивидуальность каждого студийца. Для нас он был авторитетом, а его подход благотворным. Перед ежегодной отчетной выставкой мы делали контрольные отпечатки. Семенов делал на них отметки, три восклицательных знака означали «очень хорошо». И потом мы печатали большеразмерные снимки. В ДК было три стены для развески: у руководителя одна стена, у меня стена напротив, и на третьей стене выставлялись все остальные.

– Так практиковали во многих советских ДК. В 70-е годы я сам занимался в изостудии ДК Казанского оптико-механического завода. Изостудией и фотостудией руководил замечательный художник и педагог Виталий Ольгердович Ковалевский. Ребенком он был эвакуирован из блокадного, окончил Казанское художественное училище, стал мастером декоративно-прикладного искусства, графиком, фотографом, иконописцем. Обаятельный импозантный мужчина. Вы его знали? Общались с его фотостудией?

– Конечно, мы дружили студиями. У Ковалевского занимались в основном девушки. Когда мы приезжали на их выставки, они накрывали стол и угощали нас своими домашними изделиями. Виталию Ольгердовичу с ними было очень хорошо.

– Каждое лето Ковалевский на машине ГАЗ-21 ездил на этюды, а в сентябре печатал новые фотографии. В фойе ДК он открывал персональную выставку – 30-40 черно-белых снимков. Я помню его прекрасные фотографии: старая Казань, Волга, сабантуй, города Золотого кольца. Какое прекрасное было время!

– Да, все мы с ностальгией
вспоминаем то время. Оно прошло, жизнь движется дальше. Виталия Ольгердовича нет с нами, но, я думаю, ему было бы приятно нас услышать.

– Евгений, вы прошли путь от любителя до профессионала. Почти все наши фотографы конца прошлого века прошли схожий творческий путь. Ребенку дарили фотокамеру, несколько лет он занимался в любительской студии, затем получал инженерное образование, работал на производстве, но, испытывая непреодолимую тягу к творчеству, становился профессиональным фотографом. И мастерством овладевал на практике как фоторепортер. Что было самым трудным, когда в 90-е годы вы сменили техническую профессию на творческую?

– Я с инженерной должности на заводе перешел в редакцию газеты. Каких-то особых проблем у меня не было, все прошло безболезненно. Трудным было общение с людьми. Мне надо было научиться делать репортаж. Научиться снимать по определенному заданию. Хотя нашему редактору нравилось, что я не только отрабатываю задание, но и снимаю «для себя». И этим фотографиям в газете тоже находили применение. По моим снимкам журналистам давали задание написать очерк. Так я стал не только иллюстратором, но и полноценным автором.

– Складывается впечатление, что у вас все прошло гладко. Профессия инженера легко сменилась профессией фотографа, черно-белая фотография – цветной, аналоговая съемка – «цифрой». Хотя, кажется, на черно-белой стилистике вы задержались из принципиальных соображений. Отсутствие цвета – это условность. В жизни цвет существует, мы его видим. Вам цвет мешает?

– Что касается «цифры», то я долго ждал, пока она станет качественной. Это произошло в 2005 году. А цвет мне не мешает. Я привык работать в черно-белой стилистике, потому что она хорошо передает ушедшее время, историю. У меня есть цветные фотографии, но я их не выставляю.

– Цвет в фотографии должен играть важную композиционную и смысловую роль.

– Пообщавшись с художниками, я понял, что цвет – это очень важно. Не должно быть раскрашенной картинки, разноцветной фотографии. Сейчас пошла мода на черно-белую пленочную фотографию. Но сегодня это дорогое удовольствие. Молодежь почему-то считает, что черно-белая съемка сама по себе обеспечивает высокое качество.

– Евгений, для вас снимки 80-90-х годов – это ностальгический образ ушедшего времени или фиксация чего-то вечного, находящегося вне времени? Вроде бы, в каждом кадре заметны приметы своего времени, бытовые или идеологические. Но за ними выступают неизменные ценности жизни, константы бытия, архетипы культуры. Как, поймав миг, остаться в вечности?

– Я снимаю, как простые люди живут повседневной жизнью. Они не позируют, все происходит само собой, естественно. Но ситуация может измениться за секунды. Мне из потока жизни нужно выхватить самый важный момент. Глядя в объектив, я сразу понимаю, что миг схвачен. При этом мои образы не сиюминутные. Надеюсь, что снятое мной в зрительской памяти останется надолго. Думаю, именно поэтому некоторые музеи купили мои фотографии.

– Вы в каждом кадре рассказывает нам маленькую историю. Иногда это анекдот, или песенка, или детский стих. При этом вы как охотник выхватываете единственное мгновение, когда мизансцена достигает своего смыслового пика. И в этом заключается реализм вашего искусства: подделать его, сделать такую же постановку невозможно. Зрители отмечают, что ваши произведения очень теплые. Понятно, что среди персонажей есть родные, друзья. Но есть и незнакомые люди. Как рождается любовь к незнакомому человеку? Возникает ли сразу чувство близости, эмпатии?

– У меня чувство сопричастности не рождается, оно есть изначально. По наитию я снимаю людей таких же, как я – простых и доброжелательных. Никогда никаких конфликтов не было. К сожалению, они появились только сейчас. Приезжаешь в марийскую деревню, и мальчик на велосипеде спрашивает: а кто тебе разрешил меня снимать? Такого раньше не было, это был бы нонсенс! Дети никогда меня не стеснялись, они вступали со мной в игру, для них это было приключение. И для меня это было приключение, поэтому мы друг другу помогали.

Люди мне не подыгрывают, не позируют. Жалость могут вызвать пьяные, валяющиеся на улице, так я их и не снимаю. А бедные люди не вызывают жалость, потому что все мы небогаты, и я, как говорится, плоть от плоти. Просто кто-то ходит с кнутом и пасет овец, а я там же хожу с фотокамерой. Вот и вся разница. И ни у кого никогда не возникало вопроса: а чего ты тут делаешь?

У меня мало крупных планов и портретов, в основном я делаю жанровую фотографию. Снимаю не исподтишка, а как бы изнутри, исподволь, не стремлюсь залезть в кучу людей. И люди видят, что я не провоцирую их внимание, и расслабляются. Мне часто помогают животные. Чтобы снять людей, надо снять питомцев, которых они любят. Но, снимая людей с коровами, я охватываю всю жизнь.

– А что труднее снимать: животных, которых у вас немало, или детей, которых тоже достаточно?

– Они же рядом, где животные, там и дети. Они вместе идут по жизни. В чувашской деревне Атрат мы снимали фестиваль. В одной избе нас хорошо угостили, такой жирной сметаны я еще не пробовал. И в этой избе был крохотный поросеночек, он сидел в ящичке на полу. «Да вот приболел малость, пусть пока здесь поживет», – сказала хозяйка. Я снял, с какой любовью она смотрит на поросенка. Со мной было десять фотографов, и никто никак не отреагировал. Потому что у каждого художника свой взгляд на мир. Но на выставках оказывается, что такие сценки зрителям очень интересны.

– Кстати, у нас с вами немало общих знакомых. Вот на снимке остров-град Свияжск, пристань, на переднем плане мужик с колоритной внешностью. Узнаю Женю, который приходил на пристань, встречал и провожал все пассажирские корабли. Я его фотографировал в 80-е годы. Говорят, он еще жив.

– Женя жив, немножко прихрамывает, он потерял былую живость и стал даже степенным. Тридцать лет прошло с тех пор, как я его увидел. Он любит встречать людей, заговаривает с ними.

– Он человеческий символ Свияжска.

– Да, его все знают. Он самый первый островитянин, кого ты видишь, сходя на землю Свияжска. И самый последний, когда ты отплываешь. Он талисман этого места.

– А когда вы впервые оказались в Свияжске, как давно это было?

– Когда я ребенком отдыхал в пионерском лагере, нам устроили речную экскурсию, это было целое путешествие на катере. Когда я вошел в монастырскую церковь, то увидел на полу в беспорядке ворох разорванных церковных книг. Половина листов была обожжена, может быть, ими растапливали печи. Почему-то из всей поездки мне больше запомнилось это.

– Тогда на легендарном острове история под ногами валялась.

– И все ее топтали.

– А я помню длинный, стометровый забор, сделанный из жердей, на котором сушились грубые робы. В Успенском монастыре размещалась психиатрическая лечебница, и на заборе висела застиранная одежда душевнобольных. Душераздирающее зрелище.

– И я помню этот забор, у меня много таких фотографий с бельем. В Свияжске я бываю практически ежегодно. Сейчас уже езжу на машине.

– Значит, вы можете сравнить Свияжск 70-х годов и современный. Полвека назад он был типичным захолустьем, отрезанным от большой земли. В былые годы до острова еще надо был добраться: с речного порта долго плыли по Волге. А сейчас построены дамба, автомобильный мост через Волгу, сел в машину и приехал, даже вертолетная площадка оборудована. В 2017 году Успенский монастырь получил статус Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. А не утратил ли остров своего обаяния?

– Не скажу, что он мне не нравится. Но свою аутентичность он подрастерял. Раньше там были тропки, а сейчас асфальт и бетон. Людей из старых аварийных домов переселили в новые. Построили коттеджи. Работают музеи, монастыри отреставрированы и открыты, реставраторы спасают
ценные фрески и иконы. В общем, сделали из Свияжска туристическую картинку. Но старожилов уже почти не осталось. В основном там живут приезжие, дачники. Свое уникальное звучание остров потерял. Мне как художнику это жалко, но с другой стороны – условия жизни людей стали лучше.

– Евгений, вы мастер с большим профессиональным опытом. Как многие фотографы, начинавшие в советское время, вы пришли в искусство из самодеятельного творчества, любительства. И достигли высот профессионализма. А сегодня у молодежи есть возможность получить профессиональное образование в колледже или вузе, многие современные авторы имеют диплом фотохудожника. В чем же ваше преимущество перед новым обученным поколением?

– Мы не были зациклены на коммерческой стороне фотографии. Если нас просили снимать свадьбу, мы это делали по-дружески, бесплатно. Человек, который сейчас учится снимать, уже думает, сколько он будет зарабатывать. Это не плохо и не хорошо, таковы правила нашей жизни. Я же выпал из этой коммерческой «обоймы», больше не работаю в рекламе. Мое преимущество в том, что я могу дистанцироваться от денег, хотя они нужны мне, как каждому человеку. Самое главное – делать свое дело с любовью.