В этом году главный редактор журнала «Странник», Народный писатель Мордовии Константин Смородин отмечает две юбилейные даты – собственное 65-летие и 50-летие творческой деятельности. К грядущим событиям приурочена публикация поэтической подборки из свежевышедшей книги «Ловец смыслов» (в нее вошли стихи, написанные на протяжении десяти лет) и беседа с юбиляром о творческом пути, создании журнала, литературных предпочтениях и смысле жизни.

– Помнишь ли ты свои первые пробы пера?

– Первые стихи написал в начале 70-х, примерно в 5-м или 6-м классе под впечатлением от событий восстания индейцев в резервации штата Дакота. Тогда я увлекался книгами про индейцев и увиденный по телевизору репортаж меня так потряс, что я разразился об этом длинным стихотворением, полурифмованным, но с ритмом. А вообще, по утверждению моей мамы, творческим я был с самого раннего детства. Как-то мы ехали в электричке из Днепропетровска в Днепродзержинск, где мы в то время жили, и я, маленький, 3-летний, рассказывал другим пассажирам какие-то выдуманные истории. И сосед напротив сказал – ну точно будет журналист или писатель.

– А первая публикация когда случилась?

– Первая публикация случилась, когда я учился в 8-м классе, накануне 9 Мая. Помню строки: «И встал солдат убитый, время отстраня. Он встал из бронзы литый у Вечного огня. Победы отдаленный отзвук роковой...» Публикации предшествовала целая история. Я как скромный человек пришел сразу к главному редактору «Советской Мордовии», где в то время была поэтическая страничка. Он очень удивился. Спросил: «А почему ко мне со стихами?» Я ответил, что если пойду по отделам, то стихотворение не успеет выйти ко Дню Победы. Он сказал: «Ну ладно, давайте я посмотрю». Прочитал и сразу передал ответсекретарю: «Ставьте в номер». И потом мне на школу пришёл гонорар 3 рубля 60 копеек, по тем временам это были приличные деньги.

– Знаю историю, что в студенческие годы твоя мама дважды давала тебе деньги на покупку плаща, но ты каждый раз возвращался не с плащом, а с книгами. Потом она купила тебе плащ сама. С чего началась твоя любовь к чтению, литературе?

– После 3-го класса ездил на Украину и заразился там желтухой. Вернувшись в Саранск, первого сентября мои ровесники пошли в школу, а я попал в инфекционную больницу, жёлтый как китаец. Бабушка Полина принесла мне туда книгу «Казаки» Льва Толстого. В книге были очень ярко описаны станица, Терек, быт казачий, набеги горцев, любовь. И у меня было такое ощущение, как будто я сам там побывал и пережил все случившееся. Когда перечитывал во взрослом возрасте это произведение, жалко было терять свои первые волшебные впечатления, и я это занятие бросил.

После серьезной болезни в течение года нельзя было заниматься физкультурой, да и у самого было мало сил, чтобы, например, в футбол погонять. К тому же приходилось сидеть с младшей сестрой – и я, можно сказать, от безысходности начал читать книги в большом количестве, и очень их полюбил. В 9-й школе, где я учился, была библиотека имени Маяковского. Меня там вскоре запомнили, и когда я в очередной раз приходил – говорили: «Ну что тебе еще найти? Всё самое интересное ты уже прочёл!» Я не сдавался, копался на полках, и потом уже директриса сама давала мне книги из своего шкафа в читальном зале. Так я прочитал всё, что смог найти – особенно любил книги про индейцев. И даже сегодня – если становится грустно, обращаюсь к любимым «индейским» книгам из детства и погружаюсь в то настроение. Правда, теперь люблю не приключенческие книги о том времени, а мемуарные. Еще любил книги про путешествия и животных. До сих пор помню «По багровой тропе в Эльдорадо» – про первое плавание по Амазонке испанской экспедиции, искавшей золото и не знавшей, какие опасные приключения их ждут на пути. А в 8-м классе открыл для себя Достоевского. Мы изучали по программе «Преступление и наказание», и меня оно так поразило, что я перечитал все его романы, которые удалось найти. А еще из классики зачитывался Гоголем, Лермонтовым, в 10 классе – Буниным...

– А мама и папа у тебя были читающие?

– Мама была очень читающей, подсказывала многие книги. Благодаря ей прочитал Беляева «Старую крепость», повести Рыбакова, Катаева, Осеевой и многое другое.

– А какие у тебя в детстве были запоминающиеся события, которые отразились на твоей жизни и способствовали творчеству?

– Запоминаются, конечно, поездки. Сейчас считаю очень важными свои поездки в Новые Ичалки и Оброчное. В Новых Ичалках у меня был ровесник – троюродный брат, мы с ним куролесили, проводили каникулы в детских приключениях – с лазаньем по садам, с походами в лес, катанием на мотоцикле, рыбалкой, клубом. В Новых Ичалках ко мне очень хорошо относились – что удивительно, не только близкие родственники, но и другие люди. Возможно, потому что помнили деда, который, вернувшись с войны инвалидом, работал там директором школы, и маму, которая там пошла в первый класс. В Оброчном тоже были запоминающиеся картины. Стоит вспомнить хотя бы конезавод, вернее – пойму, где всегда паслись лошади. Это же очень красиво, когда ты видишь табун лошадей, разбредшийся по полю или купающийся! Запомнились поездки на Украину – в Запорожскую область, мамина знакомая взяла нас с сестрой с собой, и в Днепродзержинск, где у родителей остались друзья, сильные впечатления остались от поездки в Майли-Сай (Киргизия) на летних каникулах после 9 класса: там был незабываемый поход в горы, который трудно описать. Например, были участки тропы на высоченном склоне, где можно было только бежать, не оглядываясь и не останавливаясь.

– После школы ты поступил в Ленинградский театральный институт имени А.Н. Островского, проучился там один семестр и бросил. Почему так случилось и почему ты решил потом поступать в Литературный институт?

– На самом деле я сразу собирался поступать в Литературный институт, как только про него узнал от поэта Александра Терентьева. Он когда-то мне, еще школьнику, о нем рассказал, и это стало мечтой. Отправил на творческий конкурс работы. Не знал, что в то время без стажа, сразу после школы, туда обычно не брали. В общем, мне пришел отказ, а тут как раз в Саранске набирали группу на актерский факультет. Я прошел отборочный конкурс и поехал в Ленинград. Я очень полюбил этот город и его окрестности. Там мне исполнилось 17 лет, потом долго тосковал по этим местам. Поездки осенью в Павлово, Пушкино (Царское Село), Петергоф оставили потрясающие впечатления на всю жизнь.

Общежитие находилось на улице Опочинина на Васильевском острове, а сам институт на Моховой между Литейным проспектом и Фонтанкой. И я не раз ходил пешком из общежития в институт через мост. Это занимало часа два. Или же проезжал несколько остановок на трамвае или троллейбусе и выходил в незнакомом месте, шел в сторону центра – благо, в Петербурге легко ориентироваться. Но была и другая сторона медали. Мне там не подошел климат, сырой воздух, я очень сильно болел. Да и по молодости многие вещи не понимал, носил куртяшку на «рыбьем» меху. В итоге элементарно не мог из-за простуд учиться. Наверное, сделал правильный выбор, что уехал. Но те 5-6 месяцев, которые провел в Ленинграде, мне очень много дали – и в плане знакомств, и в культурном аспекте – чего только стоит просмотр спектакля «Истории лошади» с Евгением Лебедевым в БДТ в постановке Товстоногова. Это на всю жизнь. Немало спектаклей тогда посмотрел и в музеи ходил... Общался с хорошими людьми, например с драматургом Александром Володиным...

А со второй попытки поступил в Литературный институт. И конкурс прошел, и довольно прилично сдал экзамены.

– Нужно ли писателю специальное образование?

– Для таких, как я, кто формировался в далекой от филологии среде, это важно. Мои мама и папа были музыкантами по образованию, по материнской линии – многие учителя, причем математики, физики, географы. На мой взгляд, очень важно общаться с людьми, которые тебе помогут развить вкус. Точно так же, например, и в музыке – у тебя есть способности, но если не будешь заниматься, то не станешь настоящим музыкантом. Здесь надо вовремя много чего прочесть, обсудить, понять, в моем случае это осуществилось благодаря как раз Литературному институту, общению с прекраснейшим поэтом, старшим другом Геной Фроловым. В Саранске тоже были замечательные люди, которые участвовали в моем творческом формировании, в первую очередь Александр Терентьев и Наталья Разумовская... В Литинституте в то время были очень интересные преподаватели, которых вспоминаю с благодарностью: А. Тахо-Годи, М. Еремин, С. Карабутенко, В. Смирнов, Е. Лебедев, и многие другие. Ну и, конечно, руководитель нашего семинара – Лев Иванович Ошанин. У него в группе были и традиционные поэты, и модернисты. И он находил доб-
рые слова и тем, и другим и как-то уравновешивал наши споры, восприятие творчества других. В общем, мудро руководил. Кого-то особо выделял и приглашал к себе на дачу, домой, меня в том числе. Первая книжка моя вышла в Саранске с предисловием Ошанина и с его благословения.

– В Литинституте ты познакомился с будущей супругой и соавтором Анной Смородиной. Как родилась идея совместного творчества? Вообще для многих загадка – как это – писать вместе?

– Это отдельная большая тема. Когда мы встретились и поженились, не предполагали, что будем писать вместе. Анна писала стихи, занималась переводами с украинского. У нее особые были способности к языкам, она прекрасно знала украинский, который не был родным, но она с 4-го класса его так выучила, что побеждала на региональных олимпиадах, знала немецкий (преподаватель ее освобождал от занятий с формулировкой «больше нечему научить»), и немного польский. А я писал, в основном, стихи, но уже в институте начинал пробовать себя в прозе. Как мы пришли
к общему творчеству? Так сложилась жизнь, что Анна приехала вслед за мной в Саранск. Для нее это была совершенно чужая среда. Здесь она жила в определенном, замкнутом пространстве. А для меня это была естественная среда, я тут себя прекрасно чувствовал, знал очень много народа, дружил, общался. Так получилось, что нелитературный мир она познавала через меня. И вот когда я что-то писал, это ее тоже вдохновляло и она тоже на эту тему писала. И мне это иногда казалось обидным. Потому что как это так – я делюсь, а она перерабатывает в творчество. Это одна сторона нашего сближения. А другая сторона – мы так тесно жили в силу ее в первую очередь характера, что очень много было общего – интересы (читали одни и те же книги), мировоззрение, взгляды, влияли друг на друга, и как-то пришло время, когда решили попробовать писать вместе. И вместе получилось гораздо лучше, чем по отдельности. Хотя, на мой взгляд, каждый мог бы развиться в отдельного прозаика, у каждого свои достоинства были, но мы эти достоинства соединили в диалог. И жизнь – диалог, и работа – диалог. Как это писалось технически? Мы старались, чтобы в каждом произведении был взнос и другого человека. Были произведения, которые по большей части написаны кем-то одним, но обязательно другой либо правил, либо давал идеи. А чаще после обсуждения писали «кусками», которые потом соединяли, обрабатывали, перерабатывали. Я думаю, что от этого соединения мы только выиграли.

– Почему ты не пишешь прозу после ее ухода?

– Если честно, я долгие годы не мог перечитывать нашу прозу, переписку, дневники. Когда слишком близко соединяешься и потом уходит человек, рушится мир. Он умирает, и ты тоже в какой-то мере умираешь вместе с ним. Ну и плюс много энергии забрало горе, которое, как теперь понимаю, переживал неправильно. Потому что если ты веришь в Бога, то должен понимать, что человек просто переходит в другой мир, а если ты переживаешь и тебе плохо – это чистой воды эгоизм, ты хотел одно, а получилось другое. И Господь дает тебе возможность состояться самому. Анна ушла очень зрелым человеком. А я, хоть много брал на себя, но понимал, что в бездну больше заглядывала она. И наступил черед получить свой крест и с этим разбираться. То, что я слишком сильно горевал, отразилось на всей жизни. Например, я много чего забыл, это был удар по памяти. Даже книги, которые сам составлял, потом читал как новые. И замыслы появлялись очень интересные, но я практически не работал над ними, не находил сил.
Господь оставил стихи. Я никогда не бросал поэзию, но отдавал ей гораздо меньше внимания. Все равно творческая энергия одна, ты должен выбирать, куда ее направить. И моя творческая энергия ушла в стихи.

– Критик Капитолина Кокшенёва говорила о вашей совместной прозе: «где сегодня нигилистический взгляд уловил бы только грех да грязь, они способны увидеть чистоту». Как это возможно, если основные ваши произведения написаны в 90-е и о 90-х?

– Я тоже задумывался, как это возможно, когда такое творилось вокруг. И пришел к выводу, что причина в том, что у нас был собственный замкнутый мир, мы были защищены от внешнего благодаря тому, что были вдвоем, вместе, было ощущение цельности и радости. Я тогда это, конечно, не ценил и не понимал до конца, это уже потом понимаешь и открываешь, и, наверное, Господь нас берег в чем-то.

– Может быть, помогло то, что вы пришли в церковь?

– В церковь мы пришли всерьёз в 1999 году. К церкви всегда было уважительное отношение, но на уровне «прийти – поставить свечку и сказать: «Господи, про нас не забудь». В то время было много духовных увлечений. Очень сложные годы, страшно вспоминать. У нас есть повесть «Особенные люди» про контактёров, мы сами прошли опыт контактёрства, но это длилось недолго. К счастью, хватило ума никогда не отказываться от Христа. Благодаря этому опыту мы увидели, что инфернальные силы очень сильны. И тогда мы пришли в церковь уже по-настоящему, бросились к Господу под его защиту. Стали не просто захожанами, а прихожанами.

– После Литературного института ты не остался в Москве, хотя тебе предлагали работу в московском издательстве. Почему?

– Да, была такая возможность. Я проходил практику в издательстве «Современник». Моими руководителями были старший редактор Геннадий Космынин и завредакцией – Олег Финько, и к их удивлению я заявил, что хочу практику проходить по-настоящему. Они сначала с усмешкой к этому отнеслись – что может студент сделать, но тем не менее дали мне рукопись на редзаключение. Прочитав редзаключение, они снова удивились, потому что оно оказалось довольно-таки профессионально написано. Стали давать следующие задания – редактировать, писать рецензии, читать корректуру. Помню, Космынин был очень доволен, что я освободил его от значительной части работы на два месяца. Когда практика закончилась, они дали мне возможность, как тогда выражались, «заработать на штаны» – и я продолжал писать рецензии на рукописи не членов Союза писателей.

Когда я заканчивал Литинститут, они меня пригласили на разговор. Выяснилось, что одна из работниц уходит на пенсию и если я сделаю московскую прописку, то меня возьмут на ее место. По тем временам эта работа была очень престижной и серьезной. Но я не смог сделать московскую прописку. Была возможность через грязные дела, но столкнувшись с этой грязью, я предпочел уехать в Саранск. Космынин и Финько очень мудро поступили – предложили написать характеристику, чтобы я мог устроиться в издательство в Саранске. Ну и написали. И когда я приехал в Саранск, здесь как раз тоже освободилось место редактора русской поэзии. Пришел с характеристикой, да еще председатель Союза писателей Мордовии Девин Илья Максимович поддержал – позвонил в издательство, и меня взяли. Это было большое важное событие в жизни. Конечно, мне понадобилось еще года два-три, чтобы основательно войти в колею и стать настоящим редактором. В Мордовском книжном издательстве был хороший уровень, хорошие редакторы, замечательная заведующая редакцией художественной литературы Евдокия Яковлевна Терёшкина, техреды, художественные редакторы, корректоры. Всех я вспоминаю с благодарностью. Именно работа в Мордовском книжном издательстве и позволила создать журнал.

– Как пришла идея создания журнала?

– Идея давно возникла, поскольку это была мечта русскоязычной интеллигенции Мордовии. Дело в том, что в Мордовии не было журнала на русском языке. Только альманахи, которые выходили в издательстве. Но никто не думал про молодежный журнал. Это чисто моя идея. И думаю, что она в итоге оказалось правильной. Потому что молодежь надо растить. Да и вообще это очень хорошая категория «молодежь» – примерно с 14 до 35 лет, теперь уже до
45-ти. Сразу же было придумано и кредо журнала: «от развлекательного – к познавательному». Именно такие задачи перед собой мы ставили – чтобы читать было и интересно, и полезно, отсюда и разнообразие жанров. Если бы у нас был журнал, где печатается только серьезная литература и публицистика, думаю, что не было бы у нас столько литераторов, которые в итоге выросли в маститых писателей.

На самом деле к журналу шли не один год, с большим трудом. Удалось воплотить идею в том числе и потому что у меня была надежная опо-
ра – Анна Ивановна. Во многих организационных вещах она не разбиралась, но у нее был прекрасный литературный вкус, и со временем она стала не просто правой рукой, а и душой редакции. Многие молодые в то время авторы, ставшие сейчас настоящими писателями, обязаны своим становлением и ей.

– Как изменился журнал за 32 года?

– Основная концепция журнала осталась прежней, как и основные рубрики. Те темы, которые охватывали, если и повторяются, то на новом витке. Хотя некоторые из них неисчерпаемые. Например, рубрика «Лица знакомые и незнакомые». По сути – в ней публикуются литературные портреты героев нашего времени. Это необязательно медийные люди, но известные в своих кругах мастера своего дела. Вот, например, замечательный выходил материал о враче В.С. Поросенкове, который имел большой резонанс в среде медиков и среди читателей. Мы старались привлекать людей, связанных с Мордо-
вией, печатали Бориса Сиротина, Бориса Соколова, Юрия Коваля... Сколько вышло материалов о спортсменах, художниках, известных людях, связанных с нашим краем... Но основа журнала – местные писатели и люди, живущие в Мордовии...

– За это время какими ты гордишься материалами и произведениями, которые были в журнале?

– Нет ни одного номера, за который мне было бы стыдно. В каждом номере было и есть что-то интересное. И просто как-то выделять одно, принижая другое, неправильно. Мы изначально исходили из того, что публикуем пусть большее или меньшее, но явление. Есть, конечно, какие-то удачи, уникальные материалы, которые имеют российское значение. Например, у нас прошел ряд материалов, связанных с бахтинской тематикой. В «Страннике» впервые напечатаны воспоминания о Бахтине людей, которые были близки, знали его – Н.Г. Кукановой, В.Б. Естифеевой, А.А. Соболевского и др. В том числе и повесть Бориса Сиротина, где один из героев – М.М. Бахтин, которого он знал лично. Здесь стоит вспомнить заслуги нашего журнального «бахтиноведа» – Владимира Лаптуна...

Были в журнале уникальные материалы и, например, о зарождении ледового спидвея. Они связаны с нашим краем, но при этом могли быть напечатаны в любом литературном журнале России.

И писатели, и произведения у нас бывали и бывают очень крупные и интересные. Например, публикация произведений Леонида Бородина. Казалось бы, сибиряк, редактор журнала «Москва», как он связан с Мордовией? А он здесь отбывал срок за так называемый «русский нацио-
нализм», который ему приписали. Он участвовал в философском кружке, где размышляли, что будет, если социализм кончится. И вот первый срок он отбывал в Мордовии и здесь начал писать свою первую повесть, которую мы и опубликовали. А еще у него есть рассказ про Саранск «Полюс верности». Когда он сидел здесь на пересылке, у него заболели зубы и конвоир привез его в больницу. Внезапно конвоира вызвали домой, там что-то случилось, и он под честное слово оставил Леонида Ивановича в больнице одного. Так родился рассказ о Саранске.

Много было интересных материалов, все даже трудно вспомнить и уж тем более перечислить. О приезде Солженицына, Толстого, Салтыкова-Щедрина... Полежаев по-своему тоже прославил Саранск, написав: «Наверно, в Пензе городишка несноснее Саранска нет...». А ведь он принадлежал к роду Струйских, рузаевских помещиков... Николай Васильев – член редакционного совета, опубликовал не один материал на эту тему... Сколько интересных статей по истории появилось в журнале благодаря Валерию Юрченкову... В общем, десятки и даже сотни материалов, которые связывают разными нитями наш край с мировыми и российскими именами. В Саранске, как ни странно, очень много таких нитей-историй, хотя это всего-навсего когда-то был уездный город.

– Сегодня люди читают всё меньше, а пишут и выставляют своё «творчество» всё больше. Как сохраниться в этом многообразии творческому человеку, который занимается литературой профессионально?

– У творческого человека должны быть хорошие ориентиры. Сформирован вкус, и в первую очередь на классике, проверенной временем. А потом уже нужно ориентироваться в том, что сейчас есть хорошего. Как определить хорошее? Вот смотрите. Благодаря техническому прогрессу фотографируют сейчас тоже все, и много неплохих фотографий получается. И все равно есть потрясающие мастера с уникальными снимками. Поток потоком, а настоящее всегда видно.

Раньше были ориентиры – литературные критики. До революции – тот же Виссарион
Белинский, Николай Страхов, Аполлон Григорьев, в советское время – Вадим Кожинов, тоже, кстати, связанный с Мордовией, неоднократно приезжавший к Бахтину. Он обладал прекрасным вкусом, разбирался как в классической литературе, так и в современной и составил книгу современных поэтов, в которую вошли стихи Юрия Кузнецова, Николая Рубцова, Николая Прасолова, Глеба Горбовского и других поэтов, чьи имена были не на слуху. Сейчас, правда, ориентироваться на критиков стало гораздо сложнее, в том числе и из-за обильного потока пишущих, и из-за конъюнктурной «проплаченности» критиков.

– Какие темы в литературе тебе интересны?

– После того как ушла Анна, меня мало стала интересовать современная литература. Гораздо больше интересует богословская. Я для себя стал открывать писателей-богословов, таких как Игнатий (Брянчанинов) – могу его читать и перечитывать, ведь у него и глубина, и совершенно блестящий стиль. Много читал Николая Сербского, Паисия Святогорца... Конечно, остались любимые писатели, иногда перечитываю Бунина. Но если раньше любил «Тёмные аллеи», то теперь мне гораздо ближе его путевые заметки. По-прежнему люблю его стихи.

– Как ты относишься к возрасту? Часто ли о нем вспоминаешь?

– Последнее время, к сожалению, часто. Еще несколько лет назад относился легче – хотя все равно какие-то вехи чувствуешь и соответствуешь им. Ты не можешь быть в 50 лет таким, как в был в двадцать. Говорят, что человек не меняется. Ничего подобного. Если он развивается душевно-духовно, то меняется. Много чего понимает со временем, внутри происходит борьба с самим собой. Жизнь внутренняя влияет на изменения, как и физическая активность, конечно.

Один пожилой профессор мне как-то сказал: «То, что я осваивал за 20 минут, теперь требует два-три часа». Тогда я подумал – странно, не может такого быть – слишком большой разрыв, а теперь его понял. В первую очередь имелась в виду не физическая работа, а работа мозга. Ведь она тоже требует определенную энергию. Поэтому то, что раньше ты быстро осваивал, вникал, понимал, теперь происходит гораздо медленней. Но навыки и прочные знания остаются. Опять же – надо работать над собой.

– В чем для тебя смысл жизни?

– Как сейчас воспринимаю, смысл жизни – в спасении. Тебе на земле дается «школа». Сможешь ты сдать экзамены на спасение души или не сможешь? Захочешь о душе позаботиться и потрудиться, тогда нужно прилагать большие усилия, потому что человек поврежден. Духовная работа над собой обязательно должна присутствовать.

– Откуда черпаешь силы и добываешь радость?

– Очень природу люблю. Красота, которую видишь вокруг, ей насыщаешься. Люблю в лес уйти, и эти впечатления от красоты мира очень поддерживают, силы дают. Люблю читать хорошие книги. Особенно такие, где ты как бы вступаешь в диалог с автором, размышляешь на близкие тебе темы, узнаешь важное.

– А творчество дает силы или отнимает?

– Однозначно не ответишь. Творчество может и давать силы, и отнимать. Творчество, как я его воспринимаю – синергия. Твое личное и то, что дается свыше. Раньше у меня было ощущение, что твои печали, переживания перерабатываются в творчестве во что-то хорошее, а сейчас так не могу сказать. Еще добавлю: если раньше было больше творчества ради самого творчества и самоутверждения, то теперь больше для самопознания. Но... как хорошо когда-то сказал Рубцов о поэзии: «Не она от нас зависит, а мы зависим от неё...»

Беседовала

Полина Смородина