Моё детство

На дворе июльская жара. Сижу на веранде с внуком-второклассником, подгоняю черенок к лопате. Внук Богдан в одной руке держит только что пойманную ящерицу, а другой поправляет в ведерке траву, чтобы отпустить туда ящерицу. Отпустил, ящерица спряталась. Работа выполнена, можно и отдохнуть.

– Деда, а какой был твой отец Сандра?

– А что ты вдруг про него вспомнил? Ты, вроде, его в живых не застал.

– Мне интересно, как вы все про него говорите.

– Разный он был. До войны, односельчане говорили, был молодой, бесшабашный, а после войны, после плена стал другим – замкнутым. Отец был призван на переподготовку в мае сорок первого и попал в самое пекло войны. Вернулся раненый, на костылях, поздней осенью сорок пятого. Я помню его где-то с четырех-пяти лет.

– А он вас любил? Ведь вас у него много было.

– В семье шесть пацанов и ни одной девчонки. Озоруешь – получи. Если что хорошее сделаешь – похвалит. Про любовь тогда не говорили. Одно знаю: он мамку сильно любил, а она его.

– Деда, а ты меня любишь?

– Что это тебя на любовь потянуло? То прадед как любил, то дед как любит. А что случится, – улыбаюсь, – если я тебе скажу, что не люблю?

– Значит, правда, что ты меня не любишь. Я помню, как ты меня побил и мне было больно и обидно.

– Ну-ка расскажи мне, как и за что я тебя побил.

– Ну, я маленько хулиганил, по виктории ходил и топтал ее. Но я же ребенок! А ты всё равно ругался. Я тебя не послушал, думал, ты старый и меня не догонишь, не поймаешь,
а всё-таки ты поймал, сорвал кустик крапивы и нашлепал меня по ножкам. Знаешь, как я плакал! А бабуля тебя ругала, а меня жалела и на ножки мне дула.

– А потом сколько раз я тебя наказывал?

– Не, ты меня больше не трогал, а только грозил и ругал, если я что у тебя пилил без спросу, гвозди новые забивал в доски, ямки копал на дорожках, а баба потом спотыкнулась.

– За это надо было бы тебе надрать задницу. Приедешь к нам, напакостишь, разбросаешь инструменты, а мы с бабулей – убирай за тобой.

– Но я же у вас с бабулей самый любимый внук.

– А других у нас пока и нету.

– Деда, а тебя твой отец Сандра бил?

– Вообще его звали Александр Кузьмич, но в деревне называли Сандра. А тебя самого отец бил?

– Деда, так нечестно, я первый спросил, а ты меня переспрашиваешь.

– Ну ладно, с делами разобрались, можно и передохнуть. Только, Богдан, позови бабулю, пусть тоже отдохнет.

Внук убежал к бабушке в теплицу, их разговор было слышно плохо.

Через минуту вернулся и доложил:

– Она сказала, пока не закончит обдирать (пасынковать) помидоры, никуда не пойдет. В теплице очень жарко, и после
отдыха она не сможет там работать.

Я присел, внук лезет на колени и просит:

– Деда, ну расскажи, мне же интересно, за что тебя
Сандра бил?

– Богдан, ты такой приставучий, когда тебе что-нибудь надо! Как репей прилипнешь, не отстанешь. Иди лучше под душ, ополоснись, а то вон как вспотел.

– В душ потом. Деда, ну расскажи мне.

– Бил он не только меня, а всех братьев моих уму-разуму учил. За дело.

Внук прижимается, обнимая меня:

– Вот и расскажи, а я тебя, деда, послушаю.

– Ну ладно, давай договоримся так. Я буду писать в
компьютере, а ты будешь читать и исправлять мои ошибки, как учитель.

– У меня каникулы или продолжение школы? А отдыхать мне когда?

– Слазь с меня, садись в кресло, на нет и суда нет.

Внук сильнее прижимается ко мне:

– Деда, ты же знаешь, что читать я не люблю.

Подошла бабушка, начала заступаться за внука:

– Ты что пристал? Дома его мурыжат с учебой, и здесь ему покоя нет! Пойдемте домой, там прохладней.

– Баба, давай еще немного посидим, а деда пусть расскажет, как его и братьев отец наказывал за провинности.

– И то правда, расскажи, нечего кочевряжиться, я тоже послушаю.

 

Плаванье

В деревне, в которой родились я и мои братья, в основном проживала мордва. Примерно шестьдесят дворов, в ста метрах – речка разной ширины, и не мелкая, и не глубокая. За деревней – поле, которое каждый раз засевалось какой-нибудь зерновой культурой. А за полем – лес настоящий со всякими зверями.

Дом наш был небольшой, третий с краю. В доме – родительская кровать, печка, полати для сна, комоды, большой кухонный стол.

На соседней улице отец с мужиками рубили новый пятистенный дом. Через дорогу стоял дом брата отца, а за ним колхозный конный двор, а за конным двором – речка, на которую мы ходили купаться. Место там было песчаное, пологое. Мы, детвора деревенская, купались голышом до первого класса. Раздевались мальчишки в стороне от девочек, а в воде барахтались вместе. В деревне все мальчишки умели кататься на взрослом, под рамку, велосипеде и могли плавать хотя бы по-собачьи.

После выполнения домашних работ вся семья в сборе – дети во дворе, родители дома. Вася садится на спину свиноматке и катается по двору. Хрюкая, свинья послушно возит брата по округе. Выходит из дома папа и качает головой, но не делает замечаний, удаляется в деревенский нужник.

Старший брат Гриша предупреждает:

– Вася, ты с ремнем шутишь, можешь получить.

– Мне отец ничего не сказал.

– Скажет, потом больно будет, – учит Дима. –  Но тебе видней.

Через некоторое время папа выходит из туалета. Свинья
остановилась, и брат Вася, увидев отца, скатился с нее как с горки. Под ногами оказалась курица, и он ее пнул, чтобы не мешалась.

Папа кричит:

– Ах сопляк, над животиной издеваться вздумал! А она нам яйца несет, которые мы все едим.

Он на ходу снимает ремень, сворачивает его и сразу наносит удар по Васиной заднице:

– Я научу тебя, как к животине относиться! Ты подумай, ей тоже больно, и она завтра от твоего пендаля не снесет яйцо, а если вы все начнете пинать кур, мы останемся голодными.

После первых ударов по заднице Василия мы обреченно ждали своей очереди. Даже старшим братьям не приходило в голову то, что брякнул Вася отцу:

– Бей, всё равно помирать.

– Помирать он собрался! Сначала пострадай, выучись, вырасти детей, на ноги поставь! А мысли о смерти я тебе вышибу.

После порки папа спросил:

– Кто еще помирать собрался? Могу вылечить, пока лекарь у меня в руках.

Желающих помирать не нашлось, и отец пошел в дом.

Дима:

– Мы тебя предупреждали.

Гриша:

– А я думал, если ты помрешь, мы хоть кутью поедим. Вася, ты сам знаешь, как отец животину любит, он даже мужикам не позволяет скотину обижать.

Вася:

– Животину любит, а меня кто-нибудь любит? Пожалел курицу, а избил меня! Уйду к бабке жить насовсем.

Дима:

– И еще получишь. Ведь и нам могло перепасть,  потому что мы с Гришкой тебя вовремя не остановили. Отец тебя выпорол, вылечил, и помирать тебе расхотелось. Кто помирать не хочет, пошли на речку!

Взяв удочки и раколовки, мы дружно отправились на речку.

В шесть лет мне пришлось постигать науку плаванья. В основном со мной занимались Гриша с Димой. Гриша нес меня на глубину, насколько ему позволял рост, брал под живот и на «три» отпускал. Я молотил ногами, а руками греб воду под себя, поддерживая голову на поверхности. На середине пути к берегу страховал Димка.

 

В ту пору в деревне начался сенокос. Колхозники приходили с сенокоса, когда начинало смеркаться. Вместе со всеми возвращались и мои родители. Отец ставил косу к сараю, так, чтобы мы не могли порезаться, потом заходил в дом.  К тому времени мы уже должны были вернуться с улицы. У нас так было заведено: родители в дом – дети их там ждут.

Отец:

– Гриша, как дела дома?

Гриша – старший в доме после родителей, и это в двенадцать лет:

– Пап, огород полили, воды в бочки натаскали. В доме всё нормально, еда готова.

Отец:

– Марья, идем на речку, обмоемся.

Мама отказывается:

– Сандра, иди, я корову подою. Дети воды натаскали в бочки, я там ополоснусь. С тобой идти – времени много потеряю.

– Папа, а можно я с тобой пойду? Я плавать научился, – прошусь я.

Отец берет полотенце, в него заворачивает сменное белье,
мыло кладет в карман.

– Ну пойдем, посмотрим, чему ты научился. Может, надо вам всыпать, чтобы без спросу на реку не ходили?

Настроение у отца не испорченное, а ведь догадался, что мы на речке были. В другой раз можно было и ремня получить, я подставил всех. Вася быстро смекнул:

– Можно я с вами пойду?

– Ну и ты пойдем с нами, саровский кот.

Старшие остались приглядывать за младшими и на подхвате у матери.

– Пап, а почему у нас фамилия такая – Храмовы? Раз ты хромаешь, и меня в деревне зовут «хромой», а я-то не хромой.

– Вырасти сначала, а там как себя покажешь, так тебя и будут называть.

– Пап, а на войне страшно было?

– Война длинная, и к ней, оказывается, человек привыкает. Всякое бывало, и страшно тоже.

Теперь Вася спрашивает:

– Пап, а ты много немцев убил?

– Если бы я их считал, то, наверное, с войны не вернулся.

– А если бы ты не вернулся, это, начиная с Гришки, нас бы не было?

– Рано вам про войну думать, сначала вырастите.

Пришли на речку, молча разделись. Вася разделся
быстрее всех, бегом с брызгами в речку нырнул, вынырнул, поплыл на глубину. Я, голый, ждал отца.

Отец ногой проверил воду, температурой остался доволен, завернул под резинку семейных трусов кусок мыла.

– Ну, готов хвалиться?

– Да.

Сильные руки отца подхватили меня под коленки и под шею, и он понес меня на глубину. В его руках я испытывал неописуемый восторг. Ох, сейчас похвалюсь! Поплыву не хуже Васи!

Взял он меня так же, как и Гриша, направив лицом к берегу. Гриша считал до трех и отпускал, после чего я плыл. А отец сказал: «плыви» – и отпустил, даже не толкнул к берегу. Я с открытыми глазами, вертикально, камнем опустился на дно реки, при этом умудрился повернуться к отцу. Я увидел под водой, как шевелятся его трусы, они были как живые. Я на них смотрел завороженно, ничего не предпринимая. Вдруг какая-то неимоверная сила взяла меня под мышки и стала поднимать на поверхность. Я не успел ни испугаться, ни нахлебаться воды. Еще с меня не сошла вода в воздухе, как я был взят за живот левой рукой, а правой получил шлепок по заднице. Поддерживая меня одной рукой, другой отец толчком выбросил меня на мель.

– Я с вами, пловцами, дома разберусь! – Намылил лысую голову и нырнул.

После такого позора я сидел на мелкоте и громко ревел, глядя на отца и на подплывающего ко мне брата Ваську.

Васька спросил:

– Что случилось?

Возбужденный от несправедливости, я выдаю в присутствии отца:

– Тетяй (на мордовском – отец) вообще головой не думает. Взял и отпустил меня, не посчитал и не толкнул к берегу, как Гришка с Димкой делают.

Отец выслушал мою тираду:

– Вы еще здесь?

Нас с Васей как смыло с берега. Правда, мы успели прихватить свою одежонку, которую натянули на себя около конюшни.

Дома мамка спросила:

– Вы что такие недовольные? А ты чего хнычешь и где отец?

Васька ответил:

– Мам, сейчас нас отец пороть будет.

Братья насторожились, мать удивилась:

– За что?

– Это Вовка-коровка отцу выдал, что мы на речку ходим купаться.

Я захныкал еще громче, понимая, что получу от отца и от братьев. От старших послышались угрозы.

Мама скомандовала:

– Быстро, пока отца нет, выпейте по кружке молока и ложитесь спать, и чтобы я вас не слышала, если не хотите быть выпоротыми.

Проворно раздеваемся ко сну. Кто хотел, выпил молока. Пока я лез на свое место на полатях, Димка ударил меня по спине. Я завыл, больше от обиды, чем от боли.

Мамка предупредила:

– Наверное, вы хотите получить ремня? Быстро спать! Гриша, порядок за тобой, а я пойду поговорю с отцом.

Вышла, хлопнув дверью. А я лежал и думал, как и где отец будет нас пороть, и с этими мыслями незаметно уснул. В этот раз порки мы избежали.

 

Баранки

Отец, когда уходил из дома больше чем на два дня – ремонтировать или класть новые печи, – говорил, что отправляется в командировку. Гришу оставлял за старшего, с него был особый спрос.

Сегодня отец должен был вернуться из такой командировки.

Чтобы задобрить отца, мы на реке решили наловить раков и рыбы.

– Гриша, у меня заболел живот, больно.

– Ты сходи в кустики, только от нас подальше.

– В кустики я не хочу, а живот болит.

– Ну иди быстрей домой, может, маму застанешь, пока она на обеде.

Дома я маму не застал, зато пока дошел, живот перестал болеть. Я попил воды, залез на печку с куском хлеба (дома же никого нет, ругать некому), незаметно уснул.

Проснулся от разговора. Стал прислушиваться и понял, что за столом мои братья что-то делят.

Гриша:

– Это мое!

Дима:

– А это мое.

Вася:

– Мне тогда это.

Виктор:

– А мне вот это.

Гена:

– Я вот эту хочу.

Ничего себе! Пока я спал, они без меня уже что-то поделили, а брата забыли! Напомню. Спрыгиваю с печки и лечу к столу. Вижу баранки, в стороне кульки с конфетами, печеньями, пряниками. Родителей дома нет.

С разгона проскакиваю между Васей и Витей и всем телом ложусь на баранки, руками подгребаю их под себя и ору:

– Не дам!

За что получаю тумаки со всех сторон. На мое счастье, заходит отец.

– Что здесь происходит?

– Пап, они без меня всё поделили, а мне не дают.

– Вовка, забирай всё себе, а им можешь не давать, чтобы так не делали.

Пятеро ртов заголосили, что они просто показывали, кому какие гостинцы нравятся, но не трогали и тем более не ели без команды отца.

– Как я сказал, так и будет. А теперь все вон из дома, голова от вашего шума болит.

Накинув баранки на шею, я с братьями поплелся на выход, в дверях мы пропустили маму. Через сени выходим во двор. Вася ворчливо говорит:

– Как приедет с командировки, обязательно голова болит, видите ли, ему покой нужен. А из-за его покоя нам потом качай, нянькай.

Дима:

– Да ты уж накачал. Это мы с Гришей вас всех качали.

Вася:

– Мне тоже досталось.

Гриша:

– Да скоро опять качать будем, всем достанется.

Разговор мне неинтересен, все мысли – как сохранить связку с баранками и отвязаться от братьев. Чтобы не отобрали мое богатство, я решил идти по улице. Если нападут, закричу, кто-нибудь поможет.

Вася с Димой отстали. Гриша справа идет и спрашивает:

– Вовка, а ты в кино давно не был?

– Давно.

– На, смотри, у меня есть пять копеек (показывает), они твои, но только за баранку.

Я отрываю из связки баранку и отдаю. Жду, когда отдаст пять копеек, но он держит их в руке, а не отдает. Говорит:

– Если я тебе сейчас отдам (сам начинает есть баранку), вдруг ты потеряешь? Ты с пацанами через голову кувырк-
нешься и монетка вылетит. Я взрослый и не кувыркаюсь, у меня сохранней.

– Ну ладно.

Идем дальше по улице, слева вплотную ко мне проби-
рается Вася, Дима с младшими отстают. Защекотало шею. Это Дима хочет сзади отломить баранку.

Гриша снова предлагает:

– А давай, Вова, я тебе еще пять копеек дам? Будет
десять.

– Я сам знаю, что будет десять, меня Вася учил.

Вася:

– Раз учил, мог бы и баранку дать, а то учил бесплатно.

Остановился, разломал, дал Васе.

Дима:

– А помнишь, я тебя научил писать: мама, папа? Тебя отец с мамкой как хвалили.

Даю и ему баранку.

Витя:

– Ну, а нам с Геной тоже дай!

Отламываю и даю младшим.

Гриша:

– И мне, – и показывает такой же пятак, как до этого. Сам отрывает баранку с груди и начинает есть.

Гена:

– Вкусно, даже вкуснее, чем хлеб с сахаром.

Дальше идем.

Димка опять подступается:

– Вовка, а давай обменяемся! Ты мне баранку, а я тебе раколовку, которую ты сегодня утром у меня просил.

– Не обманешь?

– При братьях клянусь.

Останавливаемся.

Вася:

– А ты у меня просил увеличительное стекло, давай за баранку.

Диме отдал.

– Все слышали, что он мне отдаст стекло? Вы – свидетели.

Отдаю баранку Васе.

Гена:

– Вовка, а помнишь, я с тобой рядом спал?

– И ты меня описал. Помню, но зассанцу не даю. – Немного погодя: – Ладно, так и быть.

Витя:

– А мне?

– На.

Продолжаем путь, уже недалеко бабушкин (по маминой линии) дом. Отец тещу не слишком жаловал, и она платила ему той же монетой.

Гришка:

– А меня завтра отец отправляет в Дубовку с телегой, я тебя с собой возьму. Только за это две баранки.

– Управлять лошадью дашь?

– Дам.

Как быстро убывают баранки! Сам-то я ни одной не попробовал.

Димка:

– Зажал наши баранки, скупердяй и жадина, а мы у него еще выпрашиваем! Давайте отлупим его!

Сказал он эти слова возле бабушкиного дома.

Вася:

– И правда, надо жадину проучить.

Даже Генка, младший брат, не говоря об остальных,
изъявил желание меня отлупить. И что теперь делать?

– Смотрите, – я рукой показываю в пустое небо.

Остановились и смотрят в небо, у меня есть несколько секунд. Я со всей силы бегу в бабушкин дом, все за мной. Калитка приоткрыта, значит, она дома или в огороде. Заскакиваю, у стены стоит палка для полоскания белья на речке. Хватаю и взмахиваю ей. Перекрываю калитку, теперь они могут войти только по одному. Если запущу во двор всех сразу, они меня окружат и что захотят, то и сделают. Бить точно будут.

У калитки мое спасение. Одного, но ударю. Ватага затормозила.

– Придем домой, вот вам фиг с маслом, а не конфеты с печеньями.

Гриша возмутился:

– И этого я хотел взять с собой? Вот тебе! – показы-
вает кукиш.

– Отдай десять копеек, которые обещал.

– Ты что, плохо видишь? – опять кукиш.

Поворачивается к братьям, а ко мне спиной:

– Правильно, братья?

Вод гад, съел баранки и замылил десять копеек! Я бью Гришку по спине. Гришка взвыл от боли.

Димка:

– Бей жадину!

Жаль, калитка приоткрылась шире, Димка с Васькой прошли вдвоем.

Димку я ударил вскользь, потому что сам в это время падал на живот от Васькиной подсечки. Он навалился на меня, на спину сел Виктор и начал меня дубасить. Хорошо, вовремя я закрыл лицо руками, и мне удалось повернуться на бок. Димка пинал по заднице. Гриша причитал, но сам не участвовал.

– Дайте ему сильней!

Сколько ни бей, а конец всё равно будет. Я заплакал. Димка отошел первый, зато подбежал Гена со словами:

– Получай, жмот! – и пнул по заднице. Не больно, но обидно.

Васька отпустил меня, Виктор тоже остановился, с меня поднимается.

Я, хныча:

– Гады, я хоть сам одну съел? А обзываете жадиной! – Потом обратился к Грише: – Больше всех сожрал, отдавай мои деньги!

Гриша, как мог, гладил свою ушибленную спину:

– В большой семье ртом не щелкают.

Вася:

– Не, Гриша, ты отдай ему деньги, а то мы баранки
съели, а он не ел, еще и морду начистили. Несправедливо.

Гриша:

– Какой справедливый нашелся! Фиг ему!

Димка:

– Ну гад ты, Гриша!

Гриша:

– По сопатке захотел? – и угрожающе пошел на брата.

И завертелось по новой. Вася прыгнул на спину Грише и потянул назад. Спереди его толкал Дима.

Гриша упал на спину и отбивался от навалившегося на него Димы. Я нападал на кучу из трех человек и бил всех, кто попадется под руку. В эту минуту мне никого не было жаль.

И сам чувствую, что меня колотят по ребрам и спине. Гена орет:

– Бей его, гада! – а кто гад, ему всё равно.

Бабушка, наверное, услышала шум во дворе, решила посмотреть, что стряслось. Увидев кучу-малу, она схватила
ведро с водой и выплеснула на нас:

– Вот сандриновская порода!

Мы разлетелись в стороны.

– Гриша, что дома случилось?

– Всё нормально, отец из командировки вернулся.

– Удумали у меня во дворе побоище устраивать! Всё отцу расскажу. Чё пришли всем гамом?

– Вот, бабушка, мы тебе гостинцев принесли, – снимаю с шеи оставшиеся баранки.

Взяла, посмотрела:

 – Что-то они у вас мятые и грязные, такой гостинец я есть не буду.

Гена:

– А я буду!

Ломает одну и тут же берется за другую. Виктор хочет у него вырвать. Бабушка не выдерживает:

– Нате, заберите.

Мне тоже досталась одна баранка. Вкуснотища, жаль мало.

Дима:

– Бабушка, ты отцу не говори про драку.

– Ладно, только не устраивайте больше такого представления на всю деревню. Как сведеныши, между собой разобраться не можете! Мамку хоть пожалейте, каково ей с вами? Вас вон у нее сколько, а здоровья совсем нет.

Гриша:

– Ну чё, баба, тогда мы пойдем.

– А зачем приходили?

Дима:

– Да узнать, как твое здоровье?

– И давно вас интересует мое здоровье? Помирать не собираюсь, идите с богом.

По дороге домой Вася интересуется:

– Чё отцу скажем? Видно же, что дрались.

Дима:

– А давайте скажем, что на речку ходили, а там с колхоза Чапаева, рыбу ловят бреднем. Вот и подрались с чужаками.

Проходя мимо колодца, Димка предложил нам облиться водой, чтобы история выглядела правдиво.

Только вошли во двор, как из сеней появился отец.

– Почему вы в таком виде?

Гриша:

– Пап, мы на речку ходили, а там чапаевские пацаны рыбу бреднем ловят.

– А какого черта они в такую даль забрели? Им что, у себя речки мало? Или у нас рыба вкусней?

Дима:

– Вот поэтому мы с ними задрались, Гришке и Вовке больше всех досталось.

– А вы куда смотрели? Братьев бьют, а они смотрят. Да я только сейчас на речке был, а вас не видел.

Вася:

– Мы здесь давно стоим. Думали, ты нас ругать будешь.

– Ладно. Руки мыть и за стол, кушать.

Помыв руки, садимся за стол согласно установленным отцом местам.

Вите с Геной уже налит суп в отдельную тарелку на
двоих, чтобы хоть немного остыл. Остальные, включая родителей, едят из общей чашки. Мама кладет хлеб, деревянные ложки, ставит большую эмалированную чашку с супом, видно, что в ней плавает мясо. Праздник.

Отец командует:

– Ну, начали.

Зачерпнув суп, каждый сидящий за столом медленно подносит ложку к губам на проверку горячности. Дуем на ложку кто два, кто три раза, и отправляем в рот. Вкуснятина. Когда суп с мясом, попробуй без сигнала ложкой вытащить из тарелки мясо, сразу получишь ей же в лоб. Суп наконец остыл, не надо на него дуть. С нетерпением ждем нового сигнала. За столом тишина. Пустого супа без мяса мы все нахлебались.

Я прошу:

– Пап, не так быстро, я не успеваю.

– Чего не успеваешь?

– Димка говорил, что надо ложку с тобой одновременно в чашку опускать, тогда поймаешь кусок мяса, который тебе понравился. А я не успеваю.

Мамка с отцом заулыбались и посмотрели на Димку, который сделал вид, что не слышит, о чем говорят. Отец кивнул на братьев:

– А ты кушай как успеваешь, и никого не слушай.

Отец начал медленней черпать суп ложкой. Порядок нарушился, и каждый стал есть по-своему. Только я поднес ложку к тарелке, как отец ударил своей ложкой по тарелке, что означало – можно есть мясо. Я выловил свой кусок и, довольный, скорее его проглотил. Дима в это время только подносил суп ко рту, поэтому поспешно вылил его на стол и сразу же получил ложкой в лоб. Это брата не остановило, и он всё равно потянулся за мясом. Гриша тоже получил ложкой в лоб, за то, что ложку с супом вернул с полдороги в тарелку. Через день у нас кто-нибудь да получал ложкой в лоб. Я наелся и теперь лениво работал ложкой, впрочем, как и братья, у которых еще не переварились мои баранки.

– Наелись?

Мы все вразнобой ответли:

– Да.

– Идите, погуляйте с часик возле дома. Марья, тебе надо помочь?

– Да нет, Димка с Гришкой с утра всё, что мне надо было, справили.

Во дворе, сев на бревно, предались мечтаниям о завтраш-
нем дне. Вася с младшими тихонько качался на качелях. Гриша предложил:

– Скоро суббота, можно у отца денег попросить на кино, пока у него настроение хорошее. Поэтому завтра надо везде воды натаскать, а вы, младшие, с Вовкой – полоть в огороде. Да и нам картошку пора окучивать, соседи уже начали.

Димка:

– Ладно, заделаем. Ты мне вот что скажи: откуда у Сиротина в сарае столько барахла? Чего там только нет!

– Помнишь, экспедиция какая-то в трех километрах
от деревни стояла? Он к ним сторожем устроился, вот и натаскал. Потом у лесозаготовщиков натырил помаленьку, где плохо лежит. А тебе зачем?

– Да охота посмотреть. Слышал, у него даже замка на сарае нет.

– Да у нас в деревне ни у кого нет замка на сарае.

Меня осенило, что надо, пока не поздно, забрать у Димки раколовку и перепрятать. Выхожу из сарая с трофеем.

– Ты куда с моей раколовкой собрался?

– Была твоя, теперь моя. Ты сам мне ее отдал.

– Э-э, ты не наглей. Раз я тебе раколовку обещал, забирай, а ты прицепом удилище с веревкой тянешь. Веревку с палкой верни.

Вроде, Димка прав, удилище с веревкой он мне не обещал. Но на меня вдруг снизошло, и я ляпнул:

– Фиг тебе, я у тебя просил раколовку, а не обруч с сеткой. Значит, это всё мое.

Вася:

– Дима, отдай ему. Обещал раколовку, мы все свидетели, или как с десятью копейками хочешь?

Дима этого не хотел, завертел головой:

– Посмотрите, что это за птица на крыше?

Все повернули головы в сторону крыши, и я тоже. В этот момент я получил сильный удар по заднице, понял, что за раколовку, которая навсегда стала моей. Больно, но плакать нельзя.

– Ну, гад, я тебе это не забуду!

Демонстративно поставил раколовку к своей удочке.
Задница болит, сидеть неохота. Никому не говоря, пошел домой, обернулся и увидел, что братья идут за мной.

– Что, уже нагулялись?

– Пап, можно гостинцы поделить?

Папа удивился:

– Зачем их делить, если они ваши?

– Да? А Димка давеча дал мне ириску, когда мы с ним вдвоем были у бабушки, я жую, жую, жую, спешу, а Димка в это время шоколадные ел. Вот (показываю на пальцах шесть) сколько съел! А когда я ему сказал, давай теперь ты ешь ириску, он ответил – конфеты вредные, их много есть нельзя, давай делиться пополам.

Папа посмотрел на Диму, сразу опустившего голову:

– Дима, а я вам говорил, чтобы бабушку не объедали? Я для кого говорю? Дели, раз такое дело.

Мама, оказывается, высыпала конфеты, печенья, пряники и вафли в эмалированную чашку.

Все братья за столом, я – старший над этой вкуснятиной, беру по две печеньки, которые лежат сверху, раскладываю на шесть кучек. Хотел продолжать, но Вася тихо, чтобы родители не слышали, прошептал:

– А мамке? Она на снастях...

Гриша с Димой засмеялись:

– На сносях, дурачок.

Виктор:

– Можно я тебе помогу?

– Тебе можно, им нельзя.

Раскладывать я начал на восемь кучек. Где вафли не хватило, компенсировали двумя печеньками, где печений не хватило, вложили конфету. При дележке конфет получалось, что где-то больше шоколадных, где-то ирисок и карамелек.

Глядя на эти восемь горок сладостей, каждый мысленно выбрал ту, которая привораживает именно его. Большинством голосов решили, что, кому какая куча достанется, будет кричать Дима.

Я командую, не показывая на свою кучу, которая приглянулась мне. Начинаю специально с другого края:

– Кому?

Дима:

– Гене.

Гена потянулся за своей кучей. На него зацыкали, чтобы не мешал получить свою драгоценную кучу.

Гена:

– Мама, дай чашку.

– Зачем?

– Я накрою свою кучу, а то они у меня своруют.

Мама накрыла Генкину кучку. Я показал на свою кучу:

– Кому?

– Маме.

– Кому?

– Папе.

Родители свои сладости не трогали, те лежали на столе, тогда как братья быстро рассовали по несколько конфет в карманы. Отец не любил, когда мы прячем в карманах что-то из еды.

Виктор:

– Мам, можно обменяться с тобой кучей?

– Меняй. Ну-ка всем руки мыть, чай попьем и укладываться будем, поздно уже.

Через некоторое время сидим за столом и потчеваемся своими гостинцами.

Мама:

– Сандра, а мне вафли очень понравились, свежие.

Папа предложил в ответ:

– Марья, бери мои, а мне и этого хватит.

– Да ты что, Сандра? Я просто сказала.

Гриша:

– Мам, на и мои. Мне конфеты больше нравятся, – и кладет перед ней вафли.

Вася:

– Мам, на и мою.

Гена положил последний. Мама Гену потрепала по голове.

После чаепития, как в армии, личное время на туалет и другие дела. Чуть позже мама проверяет руки, тело, ноги. Ходим-то босиком, цыпки, ссадины, болячки, если они есть, мама мажет зеленкой или йодом. Осмотр окончен, лезем на полати. Ложились мы, как хотели – все, кроме Гриши. Он всегда спал рядом со ступеньками для спуска на пол.

Между мной и Димкой улеглись Виктор и Гена. Ночью я проснулся. Темно. Полежал, глаза привыкли к темноте. Дима сопит громко, может, я и поэтому проснулся. Вспомнил, за что он меня пнул, да еще и как баранку сожрал. Примерился. Если Гену немного подвину к Виктору, то кулак правой руки достанет до лица Димы. Так и сделал: подви-
нул Гену к Виктору. Страшно, что отлупит, если узнает, впрочем, он и так меня лупит, как и всех младших братьев. Решился. Размахнулся и ударил Диму по лицу, повернулся и прижался к Гришиной спине, спрятал лицо на случай, если будет бить. Димка громко вскрикнул, каким-то образом ударив Васю, который тоже вскрикнул от неожиданности.

Отец:

– Что, епушумать (это его мат), не наигрались? Мне встать, вас ремнем успокоить?

От вскрика Димки, Васьки и монолога отца все проснулись, кроме Генки. Лежали тихо, пока отец не заснул.

Утром я открыл глаза, когда Дима объяснял маме, откуда у него синяк под глазом. Спустился с полатей, при мамке бить не будет.

– Не пойму, кто ударил. Наверное, Виктор с просуну.

– Надо было сразу холодное под глаз положить, а теперь поздно.

Дима при мамке предупредил:

– А если бы ты меня ударил, ты бы мне не брат был и я тебе это не простил.

Дима утром, пока я спал, измерил мою руку и туловище Гены и Вити. Руки не хватало. Я ни при чем.

 

 Продолжение в печатной версии.